Четыре четверти
Деревня была до революции большим, богатым и процветающим селом с красивой церковью, в селе насчитывалось семь речных мельниц и одна большая, ветряная. В годы советской власти вместо множества крепких частных хозяйств появился один совхоз, который нетвердо стоял на пьяных ногах в прямом и переносном смысле. Крестьяне спивались, деревня хирела. Когда восторжествовала демократия, совхоз превратился в «ООО», но метаморфоза не повлияла на устойчивость хозяйства и его работников. В общем, это обыкновенная деревня, которых в России тысячи.
Достопримечательна деревня парком культуры и отдыха. Парк почему-то назван именем Патриса Лумубы, хотя никакой Лумумба здесь отродясь не был и, более того, нога негра на эту землю вообще никогда не ступала. До революции это было кладбище, после могилы снесли и заасфальтировали под танцплощадку, церковь разрушили, могильные плиты положили в фундамент крайне необходимого в деревне здания – партбиблиотеки.
При демократах танцплощадку растащили на дрова и на тес. На единственный асфальтированный кусок деревенской поверхности между разрушенной церковью и рухнувшей партбиблиотекой ходят гулять по вечерам.
На постой меня определили к бабушке – Татьяне Константиновне.
Внешне божий одуванчик, Татьяна Константиновна была стальной бабкой, натерпевшейся в жизни столько, сколько обычный человек вынести не может. Отца её раскулачили, семью сослали. По дороге её братья и мать померли от голодухи и морозов. Жила в людях. Потом вышла замуж, ломалась в колхозе за пустые палочки трудодней и рожала детей, которых у неё было сначала пятеро. В Отечественную муж пропал без вести, двое детей умерло. Остальных она сумела в одиночку поднять на ноги и дать им образование. Сама при этом научилась только читать по слогам и писать печатными буквами.
Главное, чему научилась Татьяна Константиновна, - не верить никакой власти, а рассчитывать только на себя. На печке у неё всегда был стратегический запас соли, хозяйственного мыла, спичек и сухарей.
Для Татьяны Константиновны я был выгодным постояльцем, за меня ей бесплатно давали дрова и электроэнергию, а я помогал ей в нехитром хозяйстве – наколоть дрова, принести воды.
Деньги, выделяемые мной на харчевание, расходовались бабой Таней очень экономно. Их с лихвой хватало на завтраки, обеды и ужины, накрываемые неизменно, как по расписанию.
Баба Таня относилась ко мне со снисходительной любовью, которой любят убогих дурачков.
Я не курил, не пил, не ругался матом, не умел водить трактор, косить и работать бензопилой. Поэтому в глазах бабы Тани я был недомужиком, достойным жалости и участия.
При доме огромный огород, крошечная, но уютная банька, деревянный сортир, низкий, узкий и неудобный, а также ветхозаветный сарай, покрытый то ли рубероидом, то ли мхом.
За огородом, сразу после хилой оградки, без предисловий начинается Лес. Он дает жителям землянику, клубнику, чернику, малину, костянику, бруснику, клюкву, грибы, дрова, стройматериал, траву для скотины. Лес круглогодично снабжает озерной рыбой, а иногда балует козлиным и утиным мясом. В мироощущении местных аборигенов Лес – кормилец и безоговорочный и полноправный хозяин всего местного уклада жизни. В ветреную погоду Лес могуче шумит, подобно морю. Когда тихо, можно слышать разнообразные и загадочные для горожанина звуки населяющих его белковых существ: уханье, стрекотание, чириканье и свист.
Школа стоит на самом высоком месте и видна издалека. Вблизи её вид портит грубая, небрежно-торопливая кирпичная кладка советских времен. Широкие окна, много раз размороженная и восстановленная местными умельцами отопительная система, плохой уголь и пьяный кочегар создают в школе незабываемо свежую атмосферу в течение всей зимы, половины весны и половины осени. Школьная кочегарка успевает за год «выпустить в трубу» весь сельский бюджет, почти целиком формируемый за счет налогов с винного магазина. Поэтому каждый раз в черном дыму кочегарки я вижу вылетающие души местных деревенских мужиков, пропитые в винном ларьке.
Над входной школьной дверью висит транспарант с загнутым правым краем. Он гласит: «Здравствуй, школ».
По сколу школьной двери (как по годовым кольцам дерева) можно определить количество покрасок, совпадающее с числом пережитых ею школьных реформаций. Их было три: первая – при реформировании образования, вторая – при его модернизации, и наконец, третья – при реализации национального проекта «Образование». На первые две покраски деньги давал совхоз, на последнее кардинальное обновление деньги «стрясли» с родителей.
Без мелких придирок можно сказать, что это большая светлая трехэтажная школа «на вырост», со спортзалом и огромной столовой, заполняемой едва наполовину. В школе 365 учащихся, 13 классов – с первого по одиннадцатый, два десятка учителей, в основном предпенсионного, пенсионного и далеко запенсионного возраста, завуч, директор, секретарь, иногда пьяный завхоз, иногда трезвый сторож и всегда пьяный электрик-сантехник-плотник, триединый в одном лице.
В школе учатся не только «родительские» дети, но и ребята из детского дома, находящегося в живописном месте, за бугром, в двух километрах неторопливой ходьбы от деревни.
Детский дом является реальным воплощением утопической идеи Ж.Ж.Руссо о необходимости изоляции воспитательного учреждения от внешнего мира. Если детдом надежно укрыт от внешнего мира косогором, то нельзя утверждать обратное, что внешний мир находится в безопасности от воздействия детского дома. Деревенские огороды постоянно страдают от набегов охочих до домашних огурцов детдомовских архаровцев.
Все эти детали я узнал, естественно, позднее. А я сейчас я совершал свой первый ознакомительный маршрут, имеющий целью рекогносцировку театра военных действий и ревизию всего доступного мне пространства.
………………………………………………………………………………………….
Сейчас я находился на восточном краю этого довольно убогого мирка, возле детского дома. На ржавой карусельке, из тех, что обычно показывают в фильмах ужасов, бесцельно крутился щуплый пацаненок. Наконец, ему это надоело и он попытался спрыгнуть. Каруселька предательски крутнулась под его ногами, и он, не удержавшись, шмякнулся на землю.
Когда я подбежал, стало ясно, что ничего страшного не случилось. Мальчик потирал ушибленное колено и плакал. Это не был нарочито призывный и громкий плач избалованного шалопая, которому мама не покупает очередную дорогую игрушку. Так плачет престарелый отец над посмертной наградой единственного сына. От стариковской безысходности и тоски плача маленького детдомовца стало жутко и неуютно.
- Тебе подуть? – спросил я.
Пацан удивленно поднимает на меня большие карие глаза, которые в сочетании с очень коротко подстриженными волосами и тонкой шеей кажутся еще больше.
- А что, помогает? – недоверчиво осведомляется он.
- Еще как! – убеждаю я и дую на коленку изо всех сил.
Безотказный метод подействовал и сейчас, даже через трико.
- Чо-то я, как дура, упала, - неожиданно сказал мальчик и улыбнулся. Теперь мне становится понятно, что это не мальчик. Просто я еще не привык видеть почти наголо бритых девочек, да еще с яркими пятнами зеленки на голове.
- А я знаю, как вас зовут! – вставая, замечает девочка.
- Да ну! – удивляюсь я. – И как же?
- Вы физик. Новый.
- Точно! Хотя зовут меня немного по-другому. А тебя как зовут?
- Люся. А еще вы будете у меня классным руководителем.
- А вот и не угадала. Я буду классным в 7 классе.
Люся кокетливо улыбнулась.
- А я и буду учиться в 7 классе.
Только через некоторое время я научился отличать детдомовских детей и определять их возраст. Дело в том, что детдомовские дети, как правило, отстают от своих домашних сверстников в развитии.
Два воспитателя и нянечка, отрабатывающие смену, должны уделить внимание двадцати детям. Никто не будет «детдомовскому» ребенку перед сном читать книжку, которая ему нравится. Книжка читается одна на всех. Кушать он будет не тогда, когда захочет, а тогда, когда наступит время обеда, и не то, что любит, а то, что сегодня заказано в меню.
Все недостатки массового характера воспитания в детском доме приводят к тому, что ребенок, пусть даже с хорошими задатками и способностями, неизбежно начинает отставать от своего «домашнего» сверстника.
Парадокс заключается в том, что недостаток внимания сказывается даже на физиологическом развитии. В детском доме кормят не так уж плохо, иногда даже лучше, чем в иных деревенских семьях, но все равно «детдомовские» дети отличаются от «родительских» так же, как инкубаторские цыплята от деревенских, бегающих за несушкой.
- А меня зовут Леш… э-э-э Алексей Петрович, - я протягиваю Люсе руку.
Она быстро и как-то опасливо её пожимает. Её ладошка узкая и холодная, Люся отступает на шаг и говорит:
- До свидания.
Затем достает затемненные очки и гордо водружает их на свой нос. Очки дешевые, пластмассовые, почти игрушечные. Видно, что в них практически ничего не видно. Узкие черные очки в сочетании с бритой головой в зеленых пятнах смотрятся очень комично. Я едва удерживаюсь от смеха при этой неожиданной демонстрации нечеловеческой красоты и гламура.
В конце моей первой прогулки произошел конфликт с местным жителем, стремительно завершившийся физическим контактом. Где-то посредине между школой и домом из подворотни выскочил мелкий истеричный кобелек, который без всякого объяснения причин с мерзким шавочным лаем укусил меня за лодыжку. Не больно, но очень неожиданно и оттого обидно. Еще обиднее стало потому, что камень, запущенный мною в агрессора, не достиг цели. Пока я наклонялся, резвый крысенок-переросток успел нырнуть в спасительную щель под воротами.
- Один-ноль в твою пользу! Но я круче, и я еще албибэкнусь, бэби! – пригрозил я. Но настроение, и так не мажорное, после инцидента установилось совсем мерзопакостное. Способ косить от армии оказался более поганым, чем предполагалось.
Прдлжн слдт…
Дальше будет не такой сплошной текст, а умело выбранные мной самые интересные отрывки
