Чтение 3

Четыре четверти

Мой первый день работы совпал с педагогическим сове­том. Директор поздравил всех с началом учебного года, пред­ставил меня как молодого специалиста, а затем с видимым облегчением предоставил слово завучихе. Завучиха, дородная женщина с большой, даже, можно сказать, угрожающей воло­сяной шишкой на голове начала свою речь словами: «Дорогие товарищи и господа! Хочу вам еще раз напомнить о том, как правильно заполнять Журнал и какие новые изменения и требования будут в этом году».

Народ, оживившийся при моем представлении, при пер­вых же словах завучихи впал в летаргическое состояние. Из дальнейшей речи я понял, что в университете меня не учили самому главному — заполнению Журнала. Об этом тонком и важнейшем педагогическом искусстве не писал никто из ве­ликих педагогов, что, конечно же, характеризует этих педаго­гов не как великих, а как посредственных и даже никудыш­ных людишек в образовании.

Они не знали, что, во-первых, уроки должны быть в Журнале написаны не той датой, когда проходили, а как должно быть по расписанию; во-вторых, оценки, полученные сразу всеми учениками за один урок, например за контрольную ра­боту, нельзя, почему-то ставить в одну колонку одним числом, а надо «разносить», в-третьих... (и так далее).

— Но! Самое главное изменение, какое будет в этом, го­ду, — завучиха сделлала эффектную мхатовскую паузу, — за­ключается в том, что все записи должны вестись не фиолето­вым, а черным цветом!!!

Она сказало это так, как говорят новость о высадке ино­планетян. Но сидящий здесь. народец, по скудости своего умишка, не оценил новаторства и отнесся к нему равнодушно. Это так удивило эавучиху, чти она чуть не закончила выступление, но, собравшись с духом, обженным голосом продол­жила перечислять менее судьбоносные изменения в деле  бума­гомарания.

Первое, что я начал усваивать в своей педагогической деятельности, — ведение Журнала, Раньше, в своем наивном  детстве и даже в восторженной  юности я ошибочно полагал, что человек — царь природы. Скоро я понял, насколько был далек от страшной истины. Владычество человека закончи­лось тогда, когда была изобретена Бумага. С тех пор человек без Бумаги не человек, а подозрительный субъект без документов.

Для чего человек рождается? Бросьте всякие наивно-языческие мифы о смысле жизни, о миссии и божественном предназначении. Все намного проще — человек рождается, чтобы получить свидетельство о рождении. Для чего человек умирает? Правильно — чтобы его родным выдали свидетельство о смерти. Вся жизнь человека прошла бы впустую и не оставила бы следа, если бы не документы, которые, подобно капелькам в камере Вильсона, отмечают жизненную траекто­рию, своего рода бумажный трек.

Собирать учеников в кучу и держать их в одном помеще­нии 45 минут нужно не для того, чтобы они чему-то научились, а для заполнения графы Журнала. Только бестолковый идеалист думает иначе.

В цепочке «учитель — организация учебного процесса — ученик — успехи ученика — Журнал» оказалось много лиш­них элементов. Стараниями чиновников от образования цепочка приобрела восхитительное совершенство в своей краткости «учитель — Журнал». Это позволило при заполнении Журнала избежать всяких недоразумений, всегда имеющихся в реальном учебном процессе: то «двойку» не тому поставишь, урок не по плану проведешь, темы местами поменяешь. Журнал обрел канцелярскую красоту и четкую соответственность содержания чиновным идеалам. Небольшой побочный эффект, связанный с тем, что Журнал перестал отражать реальность, конечно же, оказался слишком мелким, чтобы быть приня­тым во внимание.

К моему сожалению, Штирлица из меня не вышло — провалы следовали за провалами. Всегда находится дело, по моему мнению, более важное, чем заполнение Журнала: то надо в перемену приготовить опыт, то после уроков проконтролировать дежурство по классу и т. п. Поэтому последняя стра­ница Божества, посвященная оценке моего религиозного рвения, называемая «Замечания по ведению Журнала», несмотря на мои старания, пестрела замечаниями завуча, как дневник плохого ученика.

Но все это было еще впереди. А пока я сидел на педсовете и некомпетентно удивлялся, почему большая часть, да какая там часть, весь педагогический совет посвящен ведению Журнала.

Наконец, наступил конец! Педагоги быстро рассосались на группы по интересам и разбежались по школе. Завучиха повела знакомить меня с кабинетом физики и лаборанткой. Я шел чуть впереди завучихи, и наша пара напоминала аресто­ванного и тюремщика. Сходство усиливалось от длинных ко­ридоров, пугающе называемых «рекреациями» и зачем-то по­крашенных в тоскливый темно-синий цвет. Хотелось бы посмотреть на человека, решившего, что этот цвет является вполне красивым и подходящим для школы.

Под игривым словом «лаборантка» подразумевалась Анна Галактионовна, дородная и грозная на вид тетенька, которая все время смотрела на меня оценивающе-подозрительно, как управдом Яковлев на Милославского-Куравлева. И это было непонятно, потому что замшевых курток (ни штуки) в каби­нете физики не было, а была всякая стеклянно-деревянно-ме-таллическая дребедень, бывшая новым оборудованием во вре­мена Ломоносова Михаила Васильевича. Его портрет сурово смотрел со шкафа в лаборантской, будто обижался на меня. Понятно, он-то босиком из деревни в Москву сбежал, а теперь серчает, так как понять не может, почему я совершил обрат­ный путь. Я вдруг понял, что Анна Галактионовна и Михайло Васильевич — родственники!

Ночью мне снились Михайло Васильевич и Анна Галактио­новна. Они пили мою кровь, а Ломоносов давил мелких, летаю­щих кровососущих насекомых и называл их корпускулами. А через три дня наступил ОН!. День Первого сентября.

                                                         Сентябрь

Образование - это процесс метания

фальшивого бисера перед натуральными свиньями.

                                                         Ирвин Эрман

Учителя и ученики живут по своему летоисчислению, не совпадающему ни с грегорианским, ни с юлианским календа­рем. Год для них начинается первого сентября и заканчивается в конце мая. Он состоит не из двенадцать месяцев, как у всех людей, а из четырех четвертей. Лето – это другое измерение, в год не включается.

Первое сентября  - это рубеж, разделяющий два мира, портал, соединяющий два измерения. Только что было лето, а ты был стрекозой. Бац! И ты – рабочий муравей, обреченный целый трудовой год перетаскивать неподъемный груз знаний. Так вот «бац» - это и есть Первое сентября. После его наступления ждут последнего звонка, как ждут восхода Солнца после долгой полярной ночи. Но вот отзвенел последний звонок, и уже через месяц вы с ужасом и нетерпением начинаете ждать Первое сентября.

Только в этот удивительный день загорелые ученики искренне рады увидеть не только своих друзей, но и учителей, мучивших их в прошлогодней жизни. За лето все они неправдоподобно выросли, и ты с грустью отмечаешь, что сам находишься в таком возрасте, когда происходящие с тобой изменения незаметны. Будь тебе 25 или 70 лет, все равно для учеников ты – старый вечнозамшелый дуб. 

Первое сентября — день великого перемирия и братания. Уже завтра кто-то в сердцах скажет: «Пропади она пропадом, эта дурацкая школа! Скорей бы каникулы!». Но это будет завтра, а сегодня все искренне рады.  Двоечник, занимавшийся летом  ненавистной ему алгеброй, трогательно дарит учителю математики цветы.Математик, тихо ненавидевший этого двоешника за его непонятливость и проклинающий себя за излишнюю принципиальность,  сегодня увидел в своем летнем мучителе простого ребенка и сам удивился этому открытию.

 Первое  сентября — день,  который навсегда поселится в глубинах памяти испуганных и нарядных первоклассников. С этого дня их начнут готовить к жизни, а она, жизнь, уже началась, сегодня — первого сентября!

Первое сентября — день, когда общество вспоминает, что, кроме войн, кризисов и выборов, у него есть дети.

Первое сентября — день, когда преуспевающий бизнесмен, бывший учитель, наливает стакан водки и выпивает залпом, чтобы заглушить какую-то тоску и ощущение неполноты своегo бытия.

Но я пока еще не учитель, для меня сегодня — просто вторник, рабочий день.

Народ толкался у главных дверей школы. Учителя бро­уновскими частицами  хаотично  перемещались  среди учеников, разукрашенных цветами, бантами и воздушными шари­ками. На лестнице появился директор. Разноцветная орда выжидательно уставилась на него.

— На стадион! — выкрикнул директор и энергично вытянул руку, показывая вектор требуемого  перемещения. Масса запузырилась и постепенно,  преодоления   инерционность, на­чала набирать ход. На подходах к стадиону это уже была неуправляемая лавина.

На стадионе, посреди поля одиноко и беспечно стоял му­жичок со свистком на шее и докуривал сигаретку. Он был не­празднично одет в старый спортивный костюм советского по­кроя с вытянутыми коленями. Орда, размахивая портфелями и цветами, устремилась на него. Воздушные шарики, подобно воинским штандартам, реяли над армией школяров. Учитель физкультуры (а это был он) затушил сигарету пальцем, спря­тал окурок в карман и повернулся лицом к смерти.

— Как же он справится?  - мелькнула мысль.

Но он справился. Школьная масса, как вода об утес, раз­билась об Илью Муромца и через некоторое время из дикой монгольской орды превратилась и стройные римские легионы, поставленные в соответствии со стратегическим планом, ут­вержденным на педсовете. В середину вышел директор. Торжественная линейка началась.

......................................................

-  Вот тебе, Алексей Петрович — учитель физики, и первый  годик пошел! — подумалось мне перед дверями с надписью  «Кабинет физики».

- С днем рождения! — вслух поздравил я себя, толкнул дверь и вступил в класс.

Народ приветствовал меня вставанием.

-  Здравствуйте, садитесь, — произнес я.

Народ сел, гремя стульями. Наверное, это была единственная фраза за урок, которую услышали все учащиеся.

Нет, сначала, безусловно, установилась тишина. Единая, неразличимая масса выжидательно и изучающе уставилась на меня множеством глаз. И тут я допустил первую и фатальную для первого урока ошибку – я начал называть фамилии детей по списку журнала, чтобы отметить отсутствующих. В общем, шоу началось.

— Дымкова Таня.
Общий легкий смех.

—Я не Дымкова, а Дымкова.

—  Хорошо. Дымкова.

—  Я!

—  Понял. Заматова.
Смех усиливается.

Недовольный голос:       Я не Заматова, а Заманова..

—  Извините. Заманова.

—  А чо вы фамилыьничаете? Я - Галя.

—  Хорошо, буду знать. Заманова Галя.

—  Нет меня. Ушла я.
  Гоготанье.

—  Кожин! 

—  Кто-то услужливо подсказывает:       Вообще-то его зовут Будильник! - Взрыв смеха.

—  За Будильника  ответишь! -  злобно кричит какой-то толстенький парень, действительно похожий на будильник.

Прдлжн слдт...